Александр БАЛТИН — К 70-летию Андрея ШАЦКОВА

Александр БАЛТИН 

Москва

.

 

 

 

 

 

.

К 70-летию Андрея ШАЦКОВА

…словно самоцветные, самородные камни высыпаны на страницы, преображаемые их сияниями в волшебные листы, развёрнутые в гипотетическую вечность:

.

Скоро ласточкам ставить птенцов на крыло,

Скоро вспыхнут багрянца осеннего блики,

Но пока на просторах России светло

И покрыты поляны ковром земляники.

Удержать этот миг! Поддержать этот свод

Поднебесья, пока не разверзнулись хляби.

Только где то плечо? Где надёжный заплот,

За который до срока не глянет сентябрь?

 

Поэзия А. Шацкова хорошо перенасыщена пластами цвета: словно занимает у радуги, черпая из неё: чистые и сложные, перетекающий один в другой, взаимообогащающиеся, такие разные…

Цветы смысла прорастают из пёстрой оснастки мира; и осенний лес похож на огромный, славящий небеса храм, и каждое древо: сумма икон, когда не иконостас, повествующий русскую историю Христа.

 

Здравствуй, август, как обложка, глянцевый

От росы, упавшей на траву…

Палевый, зелёный, померанцевый,

Отразивший в плёсах поутру

Небо, поздним светом осиянное,

В шелесте и треске птичьих крыл.

Здравствуй, август, время покаянное

Расставанья с тем, что так любил.

Часто тихая печаль овевает стихи: но — тут помахивание крыл, кажется, неземной сущности, позволяющей стихотворениям совершать головокружительные полёты: хотя материал их – земной, почерпнутый из нашей бездны-радости-счастья-скорби; и материал этот дан в крупной лепке строк.

Шацков использует и словесную глину тяжести, и гранит горечи, и лёгкий воздух отдохновения, и грубый мрамор истории: не счесть материалов, идущих в работу.

Впрочем, свободное дыхание стиха таково, что мастерство будто растворяется в нём: оно естественно, как ход часов, и благородно, как устремления русских богатырей.

…есть особое обаяние простого житья: в гуще народа, на дальнем градусе от метрополии – с её блескучими соблазнами и бесконечно-муравьиной суетой:

 

Жить в этой осени до срока

Со Столпника и до зари,

Когда на первый снег свысока

Падут, красуясь, снегири.

Солить грибы, сушить вязанки,

Уловом взятого рыбца.

И мастерить детишкам санки,

И поутру сбегать с крыльца…

 

Есть оно – пронизанное токами ясности, сияющее кристаллами счастья – которое, как ни крути, есть человеческая цель; и то, как крупно вспыхивают снегири, и сколь губчато впитывают соль грибы даётся панорамой верного житья…

Вектор оного, ведущий вглубь, соприкасаясь – даже постоянно – с внешним – всё равно свидетельствует о предпочтение внутренней жизни.

Нет! о том – что она и есть подлинность бытия.

Старорусские мотивы, стяги, хоругви, коды истории, словно заново оживающие письмена старых временнЫх пластов, богатырское братство – всё это столь близко поэту, сколь умеет он представить сию сумму живой, трепещущей, будто продолжающей быть среди нас:

 

Здесь даль – широка, а река – глубока,

Над Рузой не властны года и века,

Спит время…

Здесь воинов хрипло приветствует рог,

И княжеский стяг поднимает Боброк,

Встав в стремя!

Земля ворожит, и вода ворожит,

И ворон над памятью павших кружит,

Как в сказке.

И тихо звенит колокольная медь,

Что жизнь торжествует

И попрана смерть –

В день Пасхи.

 

Смерть попрана и поэзией: хотя масштабы попрания и не сопоставимы.

…целебный бальзам русской классики: не только в стихах, но и в лентах жизни её представителей, проливается в недра читательского сознания:

 

Когда вокруг сгустится волглый воздух
И одолеют смуты и дела,
Давай с тобой уедем в древний Овстуг —
Тот самый, за которым даль светла.
Здесь церковь шпилем разгоняет тучи,
И псы хвостом виляют у ворот,
И Федор Иоанныч — Федор Тютчев
Гостей встречает вполуоборот.

 

Плотность звукописи Шацкова завораживает: «в», вибрируя, сплетаются так, что воздух ощущаешь физически: а потом, коли Тютчев «встречает вполуоборот», становится легко и прозрачно.

Много небесной прозрачности в поэзии поэта: она разворачивается своеобразными покровами, и сквозь неё становится виднее подлинное, и совсем уж негоже чернеет и сереет наносное, лишнее, мешающее жизни.

Поэзия очищает пространство – пусть оно и не замечает оного процесса.

Трагичные стихи жилами строк – всё равно! – протягиваются к той вселенской гармонии света, что и определяет тайны поэтических кодов:

 

Май месяц пришел на старинный погост,
И ветви сирени упрямо
Ползут к небесам из земельных корост
Строкой телеграфной от мамы.
И первая в высях бормочет гроза,
Отнюдь не про «вечныя лета»…
Я помню, как медью давили глаза,
Минувшего века монеты.
Чтоб я не увидел в любимых очах
Последнего мамы привета,
Чтоб сбился с пути, в одиночестве чах,
Не спал по ночам до рассвета!

 

Сгустки слов давят…

Ничего – поэзия прорывается и сквозь смерть, и сколь благословенны эти прорывы ведает время…

Вновь волшебно распустится пейзаж: кружевной, слегка оттененный сумрачностью: но это не мрачность, а сгущение сил:

 

Полуночный шелест ледостава.
На деревьях — иней бахромой.
Ельник, как последняя застава
Между чернотропом и зимой.

 

Все варианты русской природы поэт чувствует самым сердцем сердца, алхимически преобразуя их в светящееся вещество поэзии.

Все времена года близки: в каждом есть проблески, когда не ленты, счастья; и, словно созидая словесно временнОй круг, Шацков всегда исполняет произведения о природе с той мерой своебычности, которая…говорит сама за себя.

…и Русь Шацкова разворачивается свитками – трав, истории, персонажей, лесов: всею своей громадною массой, чью меру – не измерить: Русь, любимая до дрожи, до… счастливой и смертной истомы; и чабрец, как малый представитель огромного круга, вдруг становится монументальным символом:

 

В Богородичный день, утопающий в ласковой сини

Осенин, облачённых в сентябрьский кровавый багрец,

На бескрайних полях, на безмолвных полянах России

Богородской травой возрастает пахучий чабрец.

Что за дивные сны с чабрецом навевает подушка,

С тем, которым иконный оклад украшали в Престол.

И прекрасной царевною станет простая лягушка,

И не станет помехою кречетам ясный соко́л!

 

Здесь – лёгкость, отсутствие драмы, здесь – торжество сквозной, лепной, ласковой сини…

А – может быть и туман: зловещий, неизвестно что сулящий; туман истории – крепко связанный с миссией князя:

 

Веют ветры предсмертной стужею.
Осыпаются зеленя…
Князь осеннюю землю слушает.
Плачет-стонет сыра земля!
Ни бывальщины, ни старинщины.
Торжествует Мамаев стан…
Далеко до лесов Волынщины.
За Непрядвой – туман, туман.

 

Но и туман даётся кристальною суммой строк, и его слоение должно быть представлено через ясность…

Никаких филологических вывертов: только глубина звука и смысла…

Никаких завихрённых придаточных предложений, только уводящих от красоты.

Поэзия Шацкова красива: стройность сочетается с устойчивыми смысловыми массивами, и метафизическое золото нежным, мерцающе-прозрачным расплавом созидает ауру стихам…

Снова варьируются мотивы счастья:

 

Изнывает душа от лесного осеннего счастья
Этой волглой травы, этой прелой опавшей листвы.
Это в жизни случается, только не часто, не часто.
Это чаще приходит в полночные тихие сны.

 

Снова густотою возникает русский лес – от которого столь многое живёт и благоухает в поэзии поэта.

Легко и сильно, весомо и виртуозно разбивает Шацков свой словесный сад, творит свою поэтическую архитектуру, созидает суммарный свиток – подлежащий отправки в века…

 

Александр Балтин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *