Александр БАЛТИН

Москва

АНГЕЛЫ ДЕТСТВА

Ангелы детства, быть может, наблюдают за тобой – почти шестидесятилетним, мимолётным оказался экспресс, и, сколько ни рифмуй – секунда-Трапезунда – легче от секунды жизни не станет; ангелы детства – весёлые, как мудрые поросята, — наблюдают, как, выйдя из старой, крупной шайбы Новослободской, замираешь на светофоре, ожидая взлёта красного жука и посадки зелёного.

Тогда, когда улица называлась Каляевской, наземного перехода, белой послушной зебры, не было, ныряли в подземный, не предполагавший пёстрой, глянцевито-стеклянной торговли.

…вихрем вообразится: одетый толсто, под простолюдина, в шапке, насаженной на брови, И. Каляев со свёртком, белеющим адски; и — уже готов бросить его в золочёную, с финтифлюшками украшений карету, в которой рядом с великим князем видит профиль его жены: скорбный и тонкий, и, предполагая в каретном тепле ещё племянников князя, прячет смертельный, белеющий альтернативой снегу свёрток в карман.

Вот – зелёный жук садится на круглый знак светофора и с лёгкой майской толпой я перехожу, чуть скашивая путь, а девушка, пробегающая мимо меня, почти старика, чудо хороша жемчужным овалом лунноглазого лица.

…пока Каляев, верный вектору выбора, не видя иной возможности изменить мир, кроме как с корнем вырывать – в смерть: главных его представителей, на территории пышно-помпезного Кремля кидает-таки бомбу в Великого князя Сергея Александровича.

Тотчас задержанной полицией: полишинельная сумятица рук, жирный кулак, расплющивающий Каляеву лицо, крики, верчёные сгустки мата – Каляев знал, что его ждёт верёвка: жизнь за жизнь; хотя принцип – Око за око – есть ограничитель ветхозаветных времён: если у тебя выбили одно, не выбивай обидчику оба.

Каляев знал, что его ждёт: готовность к самопожертвованию, возможно, уравновешивает преступление? герой тогда, в СССР, где длилось твоё коммунальное детство, стал бандитом после, Каляевская, укатив в ретроспекцию, осталась на месте, надев одежду Долгоруковской…

Ангелы детства должны наблюдать за мной: или один из них принял обличье той девушки, переходившей навстречу? Они легко вмещаются в плоть, хранящую достойную душу: ангелы сии…

Дома тут – монументальны, отдающие Вавилоном, как фантазируешь его, всегда вызывали интерес скарбом своим, начинкой, житьём…

Мы в Вавилоне, ангелы детства, мы вступаем в его величественные врата, и послушные, приручённые диплодоки везут наши купеческие товары!

Мы в Москве! весёлые ангельские поросята с тонкими крылышками, мы в Москве…

Генеральская старуха сидит у окна; на ширме – китайские, хвостами переплетённые, пёстрые драконы…

Листок осенний пристал к стеклу: будто локон выбился из-под женской беретки – светлого цвета в пандан стекольной глади.

Дома старые.

Здесь долго торчал один уродливый: чёрно-красный, чёрного больше, обожжённый, будто обгорелый кирпич; некогда в нём, уродце этом, не соответствующим гармонии двора, помещалась ШРМ: забытая аббревиатура…

Сколько их было в СССР: рогатых, как алгебра, милых, как сардинки, кусачих, как мелкие, вытертостью швабру напоминающие, псинки…

Резких: как шрам на бандитском лице, поскольку ШРМ есть школа рабочей молодёжи, а она рекрутировала в бандитские ряды многих.

Но бандитизм не поощрялся тогда – в отличие от всё перекосивших девяностых.

Снесли её – школу эту, вырвали в корнем, зеленеет трава на пространстве, приподнятом над асфальтом, аккуратная, нежная трава зеленеет, май перепутав с июлем, а площадка для тренировок словно сквозит брусьями, перекладиной, кольцами: сквозит, плывёт пустотой одиночества: пока я иду вдоль тыльной стороны дома: огромного, как шотландская крепость, многоквартирного, некогда коммунального, в розоватый цвет выкрашенного, любимого в Москве кирпичного дома.

Я иду вдоль тыльной стены его, не пытаясь заглянуть в окна: да это и невозможно сделать; иду, думая, что коммуналки уничтожены, и в роскошных кубатурах устроены квартиры повышенной комфортности.

Ангелы детства сопровождают меня, не открываясь; но я знаю -крылья их, волнистые, скруглённые по верхним краям, красиво мерцают разноцветностью жар-птиц, переливаются ворохами осенней листва, рыже-огненно, чуть с зеленцой, рьяно, рудая, не страшная кровь; а алмазные глаза ангелов сияют твёрдой кротостью и лукавым умом.

Справа – дома старины: там другой двор, вела каменная лесенка, из которой торчали храбрые травинки, и под вечно стоящей «победой» лежал мужичок – часто-часто.

Чинить интересней, чем ездить.

В одном из домов, наполовину заштрихован тополями, жила Наташа Раввикович, но не вспомню, не вспомню, как ни напрягай мускулы памяти, где и как познакомились.

Гуляли вместе: мамы шли за нами, и Наташа, шебутная и длинно-золотисто-волосая убегала вперёд, набирала пригоршни листьев, кидала в меня, крича: Я твоя весна, я к тебе пришла…

Сыпался детский смех; но почему у неё весна случилась осенью?

Я иду современностью, вдоль тыльной стены, тут, после окон ванны и общей кухни, будет поворот под небольшую арку…

Окно ванны закрашено было белым.

Кухня – огромна: потолки в три с половиной метра; кухня, оснащённая таинственной колонкой, в жерле которой словно вырастали синеватые зубы огня, тумбочки стояли и столики, сковородки, как бубны, висели.

Слова должны бить в бубен сердца.

Как – слова златовласой Наташи в маленький бубен мальчишеского, пока играл сам с девчонкой, не ведая, не зная, как ведать, что станет с нами.

С мамами.

С папами.

С Наташей.

А что станет?

Просто умрём: перейдём на другую сторону дороги, сотрут ластиком со страницы трёх измерений.

Вот два окна за которыми жили Любка, Олег и Витька: мальчишка их, чуть моложе меня, катавшийся на трёхколёсном по коридору и кухне…

А Олег был мастером спорта по толканию ядра: габариты!

Мышцы, как ядра; но Любку, жену его, как ни тщусь, вспомнить не умею: почему-то кажется лёгкой, летящей, с развивающимися волосами.

Любки должны быть такими.

Здесь я касаюсь толсто крашеной стены дома – так Антей прикасался к матери Гее.

О чём теперь, к шестидесяти подкатывая, попросить?

Вот они: низкие мои четыре окна; между ними, внутри простенок, где стоял аквариум: сомики без устали рыли дно и зависали над ними жемчужные, усатые гурами…

А ёлку ставили у другой стены — высоченную ёлку: и мальчику казалось, когда засыпал, что гномы выбираются из игрушек, перешёптываются, прыгают по пружинящим ветвям.

Не засыпать! Увидеть гномов!

Дурачок! – чем скорее заснёшь, чем точнее увидишь.

Четыре окна, из любого можно выбраться во двор – если зовёт Алёша Сазанов, показать новых солдатиков, например, или, сидя на борту песочницы, экспериментировать с лупой, луч наводя на руку, скрывая боль.

Потом в окна вделали решётки.

Площадка теперь роскошна: сложно закрученные, ветвистые, с лабиринтами горки, а тогда горка была – простецкая, покрытая блестящим металлом с углом отходящим внизу, и карусель – дощатая, круглая.

Больно, если луч проколет кожу?

А было – со взрослыми на пикнике: машины словно вдвинуты под лесную, желтеющую арку, шашлычный дым, синея, поднимается к ветвям, и только что видел в чёрно-стеклянном пруду излом молнии: тритон, как сказал кто-то из взрослых.

И — с Севкой спорим: Не приложишь! — утверждает! — Приложу! – говорю, уверен, и, закатав рукав, дважды прикладываю раскалённый шампур к предплечью.

Мама перед сном найдёт ожоги, всплеснёт руками, захлопочет, доставая мази.

Всё, уходить пора, чуть прикоснувшись к детству.

Ангелы над тополями: ангельское пространство причудливо соединено с нашим, и, многоцветные, всё проницающие очами, смотрят в меня.

Тот похож на Наташу Раввикович, хотя надеюсь, с ней всё в порядке: надежда хорошо компенсирует незнание, тот – нежно и выразительно курчав, простор их плотный и лёгкий одновременно, сквозящий не земными вариациями света, а самые маленькие ангелы – поросята с крылышками – они резвятся в воздушных потоках, счастливы настолько, насколько и милы, и, превращающиеся в запредельных ребят, спускаются к маленькому мальчишке, выводящему из не закрытого на кодовый замок подъезда трёхколёсный велосипед.

Вот фотография этого мальчишки: глаза почему-то скорбны, губы сжаты, будто предчувствует не доброе.

Ангелы спускаются ниже и ниже, пока мальчишка, подросший немного, выбегает, вытащенный из замечательной, где столько воздуха и так высоки потолки квартиры, Алёшей Сазановым, чтобы мчатся по асфальтовым перешейкам, ликуя, зная, что ничего не грозит, защищён вечными папой и мамой, и, брызги восторга, разносящиеся от беготни, или любой игры, поднимаются к ангелам, которых мальчишка не представляет никак.

Александр Балтин