Александр БАЛТИН

Москва

БАБУШКА В ЧЁРНОМ

Восточное лицо её несколько оплыло – за годы, что не видел, и, пожилая, одетая во всё чёрная, обувь в пандан одежде, идёт, опираясь на чёрную же, витую палку…

Она, навстречу двигающаяся, бабушка одного из мальчишек, с которыми играл твой, почти тринадцатилетний теперь, и гулять с папой отказывается, а тогда – вихрь малышей мелькал, фейерверки детства взрывались, всё полнилось пенным счастьем бытия.

Бабушка проходит мимо тебя, не узнавая, будто не существуешь, насколько сам отекаешь, оплываешь возрастом, телесная свеча? она проходит мимо, а общаги на той стороне улицы – громадные и плоские, вечно налитые жизнью по край, кажется… сейчас упадут: нет, так казалось в детстве: сплетаются хвостами, стягиваются волокнами: твоё, хоть и разъедаемое кислотами времени, и мальчишки, окружённого другого детьми.

Или он ими.

Да, в детстве, когда бушевала гроза, представлялось – обрушит сейчас исполинские коробки, сложатся, размокшие, под ливнем, но нет – стоят, глубоко в городскую почву уходят корни, и в одной из них – волею жизненных финтов — бывал время от времени; проступают из воздуха лица, люди финала восьмидесятых, каких больше не видал.

Никогда.

В данном случае удлинённая капля слова падает не страшно: не видал и не видал, но память, которой, в сущности, принадлежим мы, а не наоборот, многое сохраняет, не спрашивая, не советуясь…

Красный, как помидор: с лицом именно таким, и банальность сравнения тут входит в паз миновавшей реальности – красный, красномордый Витя Зайцев: ражий и крепкий, качался, мини-зал был оборудован на втором этаже общежития; коротковолосый, балагурный, многоглаголящий…

— Чёрт! – не призывал вовсе, вклинивает в речь. – Денег дали заработать. Пользоваться надо, да?

Из запылённого гладкого окна – вид не шибко: помойки, заброшенная стройка, узкая дорога, за ней – больничные корпуса.

На низком столике – накрошенный хлеб, разномастные чашки, заварочный чайник с щербатым носиком, и другой, из которого наливается кипяток.

Рафинад угловато белеет в пластиковой посудине, грубо порезанная варёная колбаса, накиданная на столовскую тарелку.

Витя кладёт ломоть на хлеб, хлюпает чаем.

— А как ещё? — не прожевав, дополнительно краснея, возглашает. – Надо лучше понять всякую денежную механику. Чёрт! Не учили нас бабки делать, а что ещё в жизни-то? Кхм…

В майке он и трениках, на ногах затёртые тапки, и Дима Кузмин, курчавый, заикается слегка, будто спотыкается на дороге, вклинивается, сидя на противоположной кровати:

— Ч-чем ты заработаешь? Т-торговать умеешь?

— Выучусь, блин! – разумеется, Витя шлёпает сочные матерные ломти в прокуренный воздух конурки. Не тащить же их, сальные, в меру рассказа?

— Н-н-е! – Дима дожёвывает колбасу. – Лучше д-доучиться н-нормально. Б-бухгалтера… они того!

— Чего того? Ждать ещё два года. Тут мужики дельце одно предлагают. Блеск будет! – Он щурится, сыто и глупо, чеширский кот едва ли бы оценил такой прищур.

А я, не участвуя в трапезе на скорую, как помощь, руку, спрашиваю, налюбовавшись тем, что не стоит любования: Качаться пойдёте?

— Да пойдём, пойдём! – отвечает Витя, шумно ставя жестяную кружку на стол. – Охрана будет в цене. Чёрт! Дали шанс заработать деньги, а как – не объяснили.

Дима пережил полиомиелит в детстве: и то, что выглядит сейчас атлетом, правда не высок – есть мера упорства, занудного и размеренного, когда надо повторять одно движение бессчётно раз, нанизывая его на мечту об объёмах мускулатуры.

Он светловолос, курчав, мелкие черты лица.

Витя качается – время от времени, от скуки, мускулист, но шлифовать рельеф пресса, делая тысячи перегибов, не придёт ему в голову.

— Ща, покурим…

Из пачки «дымка» (кто вспомнит о таком?) высыпаются не только сигареты без фильтра, но и табачные крошки.

Золотинки судьбы.

И как парни тренировались после еды?

Мы закуриваем с Витей, Дима ж, щурясь, бормочет: Д-дураки. Кто ж к-качается и к-курит!

— Ладно! Понимал бы!

Крепкий, дрянной табак прошивает горло ласковой иглою.

Потом – спустимся на второй этаж.

Общага идёт полосами запахов: стирка, варящиеся щи, застарелый табачный дух, ещё нечто: волокна сплетаются туго, и если правда – общага б исчезла моментально, запахи уцелели бы.

Ребята учатся в Финансовом институте, а я… хожу туда на службу, в библиотеку, чей филиал находится здесь, на первом, над качалкой, где штанга – хорошая «финка» с прорезиненными блинами помещается на помосте в центре, гантели разбросаны по полу, шведские стенки тщатся заменить собой стены обычные.

Тесно.

Места хватит.

Окно открывается, веет маем.

Или нет?

Май сейчас, когда встретил сильно постаревшую бабушку мальчишки, с каким дружил твой поздний сынок — на стороне улицы, противостоящей той, с общежитиями.

Май сейчас…

.

Некто заходит в читальный зал: и, приблизившись ко мне, валяющему дурака на малолюдной книговыдаче, показывает удостоверение МВД – твёрдая, как чёрствый хлеб, корка.

Странно.

— Да?

— Скажите, у вас ведь обслуживание под студенческий билет?

— Да.

— Могу посмотреть?

— Ну… вероятно… Вот.

Я выдвигаю пластиковый ящик, набитый маленькими книжицами, из которых торчат заполненные формуляры.

— А в чём, если не секрет…

Он прерывает:

— Нас интересует некто Зайцев. Виктор.

— Витя?

— Вы знакомы?

— Да. Я многих студентов знаю.

Парень, показавший удостоверение, парень со стёртым лицом, будто специально изготовленным для подобной работы, извлекает витькин билет.

— Я забираю его.

— Ну…

Больше Витю никогда не видел.

Вероятно, его попытки разбогатеть кончились не шибко удачно.

А с Димой ходили ещё качаться: дружб ни с кем не предполагалось – так, лёгкие знакомства.

К Диме заглядывал ещё один сочный персонаж – Андрей Незнайкин.

Вот кто действительно выглядел, как атлет, хоть в рекламе снимай, но рекламы ещё не было.

Авария, пережитая в детстве, сильно осталась в нём: пальцы на правой отсутствовали по первые фаланги, по всему бедру змеился шрам, и другой, резкий зигзаг, белел на груди.

Он не комплексовал, ещё и вечный отличник…

— Идёте, мужики? – без стука вваливался Андрюха.

Жёсткие волосы стояли торчком, лицо, несколько вогнутое, улыбалось…

Словно – всё: улыбалось, уверен в грядущем, стал зарабатывать, делая бухгалтерские расчёты, с третьего курса…

— Ага. Будешь чай?

— Давай.

Андрюха плюхается на кровать.

Издавала ли жалобное курлыканье?

Не помню.

— А чё, думаю, может, ещё пойти поучиться?

— С-спятил? Куда…

— В семинарию! – Незнайкин ржёт.

— С-спятил? – повторяет Дима.

— Меня всегда это интересовало.

— Т-ты в-веришь что ль во всю эту муйню?

— Не знаю. В церкви красиво. Интересно читать…

— Что?

— Ну… Евангелие, например. Или… святых там жития…

И мы втроём, со стола не убирается, идём к лифту, огромный короб спустит нас на второй этаж, качалка примет в свои скромные недра, май будет струится, вливаться в приоткрытое окно.

Пыльное и плоское – как ему и положено.

Они отучились, разъехались, я уволился, и, кое-как дотянув почти до шестидесяти, часто вхожу в воспоминания, как в запрещённые двери: всё видно, но трогать ничего нельзя.

.

Как и в то былое, где без конца играем с мальчишкой – избыточно подвижным, гиперактивным, носимся по двору, вскипают фейерверки счастья – и бабушка одного из приятелей малыша, кричит: Демьян! Осторожно!

Круглый Демьян лихо ухает вниз с горки.

Бабушке не нужна палка, чтобы быстро ходить.

А у меня ещё нет воспоминания о ней, стремительно стареющей, нуждающейся в палке.

Да мне и не нужно оно…

Александр Балтин