Алексей ЯШИН

Тула

 Алексей Афанасьевич Яшин – главный редактор всероссийского ордена Г.Р. Державина литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори», член Союза писателей СССР, Союза писателей России и Белорусского литсоюза «Полоцкая ветвь», член Правления Академии российской литературы, лауреат многих российских, белорусских и международных литературных премий. Образование получил в Тульском политехническом институте, Ленинградском госуниверситете и Литературном институте им. А.М. Горького Союза писателей СССР. Ученый-биофизик, Заслуженный деятель науки РФ, доктор технических наук, доктор биологических наук, имеет два ученых звания профессора, лауреат премий Комсомола, им. Н.И. Пирогова и Макариевской премии 2022-го года.

КАК МИНИСТР ЗА ЯСНОПОЛЯНСКОГО МУДРЕЦА ЗАСТУПИЛСЯ

¨ Возвратившись к позднему ужину домой, писатель Бурцев все продолжал размышлять, как принято было говорить в Литинституте в давние годы учебы в нем, «на заданную тему». Тему же эту – воспоминания о крахе «деловой» активности людей советского воспитания – они только что обсуждали на традиционном пятничном междоусобойчике в питейном заведении «Наливай-ка!». Профессор Скородумов обижался на алчных сотрудников, когда был замдиректора исследовательского института. Доцент же Николай Андреянович на своем примере потерпевшего доказал историческую преемственность студентов в части: обмануть, что стакан воды выпить.

…Да-а, други мои закадычные, все-то вы о материально упущенном сожалеете. Хотя бы оба в доску и советские, старинчатого закала бескорыстные люди. Сразу видно адептов науки и образования, а ранее и вовсе на инженерной службе в военпроме состоявшие. Хорошие мужики, но и им сложно понять: самая большая обида вовсе не недоданные дензнаки, не объегоривший тебя на «бумажный полтинник» студент-одногруппник, но когда тебе в творческую душу плюнут и разотрут! И когда я скину с души своей ту обиду? Вроде год-другой-третий и не вспоминаешь, а как понадобится по делу писательскому какая-нибудь бумажка со стародавними записями, что всплыла в памяти, начнешь в ее поисках ревизию ящиков стола своего письменного проводить и… вот она злосчастная как нарочно на глаза попадается! – порыжелая папочка тонкого картона. А как раскроешь ее – грусть-тоска накатывается на душу. В папке же той верстка его статьи – полтора десятка страниц и отдельно неформатная бумажка, на которой оттиснуты четыре материала – все что ненаборное, не шрифтовое для книги: название книги с годом ее издания 1988 – на обложку, портрет Льва Толстого в фигурно-звездчатой рамочке – это на фронтиспис, подпись Льва Николаевича – тоже на него, и единственная на трехсотстраничный сборник-ежегодник иллюстрация с названием вверху: «Хронологическая таблица творческих периодов ЛЬВА ТОЛСТОГО». Это как раз к его статье.

Всякий раз, как досадливая папочка попадалась ему в руки, сложная смесь неудовольствия и ностальгической теплоты посещала Андрея Матвеевича. На сегодняшний день уже юбилей исполнился этой папочке с версткой: три с половиной десятка лет. Чего только за эти годы не прошло, не случилось? И страна с другим наименованием, поуменьшенная в размерах, и гимн с иными словами, и сам Бурцев уже не начинающий писатель, но главный редактор литературного журнала «Срединная Россия»… И сама верстка и листок с иллюстрациями иной, докомпьютерной полиграфии: текстовка наборная, а иллюстрации – цинкография. Бумага тоже рыхловатая: от «потребительского» качества и от времени.

Всякий раз, внимательно перечитав ту давнюю литературоведческую статью, так и не увидевшую свет в том далеком, предпоследнем по сути году советской жизни, Андрей Матвеевич расслаблялся душой, оттаивал сердцем и нервами от первого, раздраженного напоминания о литературной его неудаче… Но разве неудачи? А не хотите ли, господа-товарищи, правильнее назвать этот конфуз: поучительный пинок ниже пояса сравнительно молодому литератору, хотя бы с дипломом Литинститута, в прошлом году издавшему первую свою книжку, по существу содержание выпускной работы, но еще без сколь-либо озвученного «имени», вознамерившему опубликоваться во всесоюзном ежегоднике, посвященному изучению творчества гения русской и мировой литературы… он же «зеркало русской революции».

И совсем добрел душою и телом Андрей Матвеевич, вспоминая слова своего литинститутского наставника Бориса Михайловича Зубавина, писателя послевоенного поколения, первого главреда возобновленного «Нашего современника», в творческом семинаре которого он состоял все шесть лет учебы: «Помните, друзья мои, персидские ковры перед вами не будут расстилать на пути в большую литературу. А если и будут в нее подгонять, то только пинками по самолюбию! Относитесь же к этому спокойно, а иной раз не грех и поблагодарить: как царь Петр шведов!»

¨ А началось все тогда, на закате родной советской власти, проданной ни за понюшку табака Мишкой Меченым, с радости истинного библиофила, книголюба по-русски. И именно: зашел Андрей после работы в единственный в городе, а значит и во всей области, букинистический магазин, свойски поздоровался с почтенной, седовласой Натальей Кузьминичной – матерью-настоятельницей для всех книголюбов и книжных же торгашей-перекупщиков. Истинных почитателей книжных редкостей она уважала, тем более постоянных, как молодой литератор Андрей Бурцев. Зная его вкус, указала на стеллажные полки в дальнем углу, на которых она же выставляла книги старых изданий: от прошлого века до советских довоенных: «Вчера парень две связки сдал. Литература вроде как по философии с психологией. Видно от дедова наследства избавляется. Половину уже активно разобрали… посмотрите, может и вам что приглянется».

Да-а, собратья по интеллектуальному увлечению за два дня основательно проредили дедово наследие. Даже по остаткам было видно, что сданные внучком книги «выдернуты» из хорошо подобранной, не менее чем двумя поколениями конца девятнадцатого – середины двадцатого веков, библиотеки, преимущественно по естественным и медико-биологическим наукам. Понятно, что в полном собрании имелась и обширная художественная литература, но видно в этой части внучка одернули: третье десятилетие в стране книжный бум. А тут и вовсе старинные книги в изящных переплетах – есть чем перед гостями похвалиться!

В брючном кармане похрустывала новенькая, не мятая еще десятирублевка, главное, совершенно свободная от иных предназначений. Есть чем разгуляться! Даже из прореженных остатков Андрей выбрал суммой на червонец три стоящих книжки: добротно переплетенный, с тиснением названия номер журнала «Вопросы философии и психологии» года начала века; несколько позже изданный томик из собрания сочинений Георга Брандера, но уже в изящном фабричном переплете издательства «Просвещение», посвященной литературному творчеству лорда Биконсфильда, то есть премьер-министра Англии Дизраэли… и, добавив к красненькой кредитке рублевую монету с мелочью – бог троицу любит! – совершенно растрепанную, беспереплетную книжку, заинтересовавшую его словом «эвропатология» в названии, изданную в тридцатых годах в Свердловске.

Всю недолгую пешую дорогу до дома это новое для него слово вертелось в голове. Явно составное: эвро – одного корня с эврикой, то есть означающее открытие, изобретение, что-то новое, ранее не известное; патология, понятно дело, неполадки с организмом человека. А раз оно идет в сочетании с эвро, то, скорое всего, речь идет о патологии головы, то есть мышления. Усмехнулся Андрей, даже слегка пожалел истраченные на растрепанную книжку два с полтиной: мало ли чего могли в тридцатые годы в Свердловске научно-вольнолюбиво сочинить? Тем более, что в выходных данный стояло: «Издание автора»…

¨ Как серьезный библиофил, сдержав любопытство, Андрей, на дому освоивший переплетное дело, в тот же вечер привел книгу в порядок: выровнял двухсотстраничную стопку листов, пользуясь ручным переплетным прессом, что калужская фабрика «Физприбор» изготавливала для детского технического творчества, и резаком из того же комплекта обрезал по всем четырем краям. Перекурив, продолжил увлекательное занятие переплетчика.

…К началу вечерней телепрограммы новостей, которую вся страна, измученная горбачевским суходробительным законом, истово и массово смотрела в надежде услышать что-либо о ликерно-водочном послаблении, работа была сделана. С тихой горделивостью мастер смотрел на дело рук своих: новенькая книжка удобного карманного формата в тонкокартонной обложке с наклеенным на нее титульном листом. И запах волнующий: древний аромат заварного крема от лежалой бумаги гармонично разбавлен островатым душком бумажного клея ПВА ереванской фабрики бытовой химии.

Посмотрев теленовости, в которых на фоне словоблудия о консенсусе и перестроечном мышлении ни на промилле не говорилось об ослаблении спиртового ярма, литератор Бурцев хотел было устроиться на диване со свежим номером «Литературной газеты», но все же еще раз решил полюбоваться освеженной им букинистической книжкой с занимательным названием «Клинический архив гениальности и одаренности (эвропатологии)». Оказалось, что это номер журнала с таким названием, датированный 1930-м годом издания, причем целиком посвященный той самой эвропатологии личности и творчества Льва Толстого. И здесь же в памяти всплыло имя издателя журнала и автора исследования о Толстом – Сегалина, оказывается, уже ему знакомое. Как же! еще учась на последнем курсе пединститута, купил в книжном магазине на Майской улице книжку «Записки вятского книголюба», в которой автор в живой, рассказовой форме вспоминал о личных встречах со сколь-либо заметными литераторами тех мест, что принято называть «между Волгой и Уралом», в смысле Уральскими горами, не рекой Урал.

Уже через пару минут эта книга, извлеченная из второго ряда книжного шкафа, была в его руках. Отклонив предложение супруги прогуляться перед сном по замечательной раннеиюньской вечерней погоде, взволнованный Андрей залистал страницы и скоро отыскал главку о последнем частном издателе Свердловска, известном не только в своих краях враче-психиатре и литературном публицисте на психолого-философские темы. Из книги вятского библиофила, лично знавшего Сегалина, следовало, что изобретенная психиатром, а также издателем, литератором и художником наука эвропатология понимала творчество как своего рода патологию, но не в ругательном и не в медицинском смыслах, а как своего рода верховенство таланта, отличительного от способностей усредненной массы.

А сам журнал, издаваемый Сегалиным на свои кровные – тираж в тысячу экземпляров не покрывал расходы по изданию – в уральской глубинке, пользовался большой известностью в стране и даже в европейских странах. Особенно хвалил журнал и лично Сегалина Максим Горький, прочитав статью автора под названием … «Суицидомания в творчестве А.М. Горького» (и сам Горький в молодости стрелялся!). Ромен Роллан слал в Свердловск похвальные отзывы. Тем более все ведущие психиатры Советского Союза – Ганнушкин, Россолимо, даже Бехтерев – высоко ценили новацию свердловского коллеги.

Но – хорошего в меру. Наступали тридцатые годы, а с ними и система доносов по принципу «все против всех» (калька со слов философа Гоббса: «Человек человеку волк»); как сам Сталин сказал, что не он же эти три миллиона доносов написал? Словом, в тридцатом году журнал Сегалина прикрыли. Номер же о Толстом, попавший в рачительные руки Бурцева, как раз и оказался последним.

Надо ли пояснять: чтобы не беспокоить домашних, наш литератор со свежепереплетенной книжкой ушел на кухню, заварил крепкий чай и до трех ночи читал.

¨ После издания первой и пока единственной книги в местном издательстве, Андрей Бурцев сдружился с тамошними редакторами, как на подбор молодыми людьми его возраста, один из которых также был выпускником Литинститута. Приятельство закрепилось трехдневной обмывкой этой книги – в июньскую распогодь на даче одного из них; накануне Андрей вышел из бухгалтерии издательства с двумя пачками кредиток в карманах пиджака. Впервые в жизни он располагал такой суммой.

…После прочтения номера журнала Сегалина, посвященного творчеству Льва Толстого, Бурцеву припомнилось, что издательство выпускает ежегодные сборники, также ориентированные на великого писателя – по причине близости к их городу всемирно известной графской усадьбы. А на его вопрос о статусе этого издания, редактор Филимонов пояснил: хотя ежегодник «числится» за вроде как провинциальным издательством, но твердо и изначально держит всесоюзную марку. «Понимаешь, старина, редакционный совет сплошь из ведущих столичных литературоведов-«толстовцев». Они же, так сказать, и идеологию, конечно, нашу советскую, хм-м, издания направляют. Но все очередные сборники формируем мы из присылаемых со всей страны материалов, редактируем по мере нашего скудоумия; всю полиграфическую работу от набора до вычитки гранок и печатания тиража выполняет наше издательство. А что, у тебя есть предложение? Так давай не мешкай. Со стороны в ежегодник сложно попасть, не имея литературоведческого «имени», но и мы здесь люди не последние. Еще время есть до формирования выпуска на восемьдесят восьмой год, так что дерзай! Как говорится, с тебя, Андрюха, бутылка пятизвездочного после выхода тиража. Но не обидимся, если заменишь ее двумя «Столичной», ха-ха-ха».

Не из простого панибратства Толик Филимонов сватал Бурцева в толстовский ежегодник, а убедился в его способности к литературной критике и публицистике, поскольку еще ранее «для прокорма» давал для официального рецензирования рукописи, в смысле машинописные наборы, пары книг – рук местных «толстововедов». Обе книги были изданы, а на обороте их титульных листов значилось: «Рецензент А.М. Бурцев». Приятно радовали и гонорары за рецензии: каждый почти под сотенку…

Опять же Андрей и сам не лыком шит. Все его контрольные работы, как в Литинституте именовались курсовики, неизменно получали отличные оценки с устной похвалой даже таких суровых преподавателей, как ведущий у них курс критики Владимир Гусев. Многоопытный же декан заочного отделения Таран-Зайченко и вовсе пару раз рекомендовал Бурцеву перейти в семинар литературоведения и критики. Словом. Андрей сделал отмашку и обещал Филимонову, как ответственному редактору ежегодника, быть-стать со статьей к положенному сроку.

Работал он с восторгом, объяснимым высоким рангом издания и увлекшей его темой: хронология творческих периодов Толстого в свете учения свердловского мудрецы об эвропатологии. За основу взял введенные Сегалиным понятия эвропозитивных периодов, то есть годов творческих всплесков и, соответственно, времени определенной неудовлетворенности Толстым им написанного. Как ему казалось, сам он очень плодотворно объединил учение об эвропатологии с концепцией о периодах личностных сдвигов. О последней он прочитал в психологической серии «Вестника» МГУ и заочно, перепиской, познакомился с ее автором, профессором Братусем.

…Словесное описание Андрей иллюстрировал той самой хронологической таблицей творческих периодов Льва Николаевича, что, отпечатанная в единственном экземпляре, а также типографская верстка солидной по объему статьи, увы, и остались единственным напоминанием о несостоявшейся публикации.

¨ По заверенному в издательстве обычаю, Бурцев в назначенный срок пришел в издательство к Филимонову с джентльменским набором: лично им самим отпечатанная на машинке статья с начерченной от руки таблицей-рисунком – в папке, а в брючном оттопыренном кармане – бутылка «Экстры» московского рóзлива. Не стоит и напоминать, что на всесоюзном дворе стоял восемьдесят седьмой год – самое ожесточение эпохи «алкогольного Меченого», поэтому водка была «талонной», выстоянная в двухчасовой – и то повезло! – очереди в специализированном магазине на углу Гоголевской и Свободы. По раннеосеннему времени одет он был с распахнутую куртку, что маскировала газетные свертки с закуской в ее боковых карманах.

Пока гость готовил бутерброды с колбасой и сыром и ходил в санузел мыть засаленные граненые стаканы, удивительно трезвый (дело было в утренний час) Филимонов редакторским скорочтением ознакомился со статьей, которую и одобрил после первой – отвальной по терминологии старинных ямщиков. Под вторую – разгонную: «Ну что, Матвеич, набьем баки столичным литературоведам, что кормятся именем Толстого!» – И Филимонов положил статью Бурцева в уже заметно потолстевшую рыжую папку с небрежной надписью фломастером: «Толст. сб. 1988».

Исчерпав принесенное Бурцевым и детальные ямщицкие поименования, Филимонов, прощаясь с визитером, пояснил дальнейшую диспозицию: «Где-то к концу года столичный редакционный совет утвердит содержание книги, к марту следующего года будет готова верстка, далее авторам вышлют, тебе я из рук в руки передам, для авторской же правки и – в печать! Ориентируйся на верстку: из нее уже стопроцентно не вылетишь. По опыту говорю. Опять же слишком хлопотно и дорого будет доверстывать. Дерзай и жди!»

…Високосный год только титулованных спортсменов радует олимпийским почетом, а также родившихся в Касьянов день*, у которых именины раз в четыре года случаются. Для всех же остальных он обычно огорчителен. Таком являлся и восемьдесят восьмой год для молодого литератора Бурцева. С нетерпением ожидал он марта месяца, даже чувственно обонял свежайший запах типографской краски и представлял, как он новенькой шариковой ручкой с пастой черного цвета взволнованно водит по строкам, порой задумываясь: а может сомнительная запятая вкралась в сложносочиненное предложение? И когда в промежутке между условно мужским и чисто женским праздниками услышал из телефонной трубки характерный, с легкой хрипотцой голос редактора Филимонова, то радостный, счастливый, почти что сладострастный комок ощутимо дважды прокатился от макушки головы до пяток.  «Зайди за версткой», – кратко сообщил Филимонов… но как-то неопределенно хмыкнул. Насторожило и не последовавшее напоминание о бакшише в стеклянной таре.

А в издательстве несколько напряженный Анатолий Михайлович вручил Бурцеву полиэтиленовую папочку с версткой и отдельно оттиснутой таблицей. Выждав несколько секунд, соболезнующим голосом огорошил: «Править не надо. Оставь себе на память». И сам, в нарушение всех традиций общения с авторами, вынул из шкафчика початую бутылку и пару стаканов.

Когда Андрей, приняв на грудь, поуспокоился, Толик Филимонов рассказал почти детективную историю, которую только сам позавчера услышал от директора издательства. В адаптации казенного языка на обычный разговорный суть дела состояла в следующем. Статья Бурцева чем-то раздражила всесоюзно известного литературоведа, которого Андрей уже с десяток лет видел на телеэкране в культуртрегерских передачах, в руки которого попала верстка ежегодника. Имея на то право, прямо позвонил министру, то есть председателю комитета по печати, и высказал свое мнение о «вкравшейся в уважаемый научным миром сборник «статейку с душком», всячески унижающую память о гении русской литературы». А уже министр позвонил директору издательства и приказал выбросить статью, хотя бы книга и была уже сверстана. Поскольку же Андрей, джентльмен по натуре и воспитанию, все же прихватил с собой бутылочку «талонной», то и засиделся в издательстве. Толик рекомендовал не принимать близко к сердцу случившееся, почти дословно повторив слова Бориса Михайловича, учителя Бурцева в писательском деле, о пинках на пути к литературному признанию…

* Касьянов день по святцам приходится на 29 февраля. – Прим. авт.